Искусство в деталях: талантливые музыканты представят программу камерной музыки в Нерчинске. В рамка...

Искусство в деталях: талантливые музыканты представят программу камерной музыки в Нерчинске. В рамках V Фестиваля Олега Лундстрема выступит Оркестр камерной музыки Леонида Лундстрема — коллектив, известный выразительным звучанием, вниманием к деталям и глубоким прочтением классического репертуара. В программе — произведения, которые раскрывают всю красоту камерной музыки и позволяют услышать знакомую классику по-новому. Концерт в г. Нерчинске станет частью V Фестиваля Олега Лундстрема, который уже пять лет объединяет музыкальные площадки по всему Забайкальскому краю, привозя выдающихся исполнителей не только в Читу, но и в города региона. Оркестр камерной музыки Леонида Лундстрема — российский коллектив, объединяющий музыкантов, для которых классическая музыка остаётся живым и современным искусством. Под руководством дирижёра Леонида Лундстрема исполнители выступают на ведущих концертных площадках страны, участвуют в крупных фестивалях и образовательных проектах. Оркестр известен внимательным отношением к авторскому замыслу, тонкой ансамблевой культурой и глубоким эмоциональным звучанием. В его репертуаре — произведения русских и зарубежных композиторов разных эпох, от признанной классики до редко исполняемых сочинений.

ИЗ ФОНДА РЕДКОЙ КНИГИ. ЖУРНАЛ «ВСЕМИРНЫЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК» ИНОРОДЧЕСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ УССУРИЙСКОГО КРАЯ ...

ИЗ ФОНДА РЕДКОЙ КНИГИ. ЖУРНАЛ «ВСЕМИРНЫЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК» ИНОРОДЧЕСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ УССУРИЙСКОГО КРАЯ Инородческое население Уссурийского края, по наблюдению Алябьева, составляют китайцы, корейцы, орочи или тазы и, наконец, гольды. Но прежде всего его взгляд останавливается на китайцах: «Здешние китайцы называют себя манзами и состоят из самого неблагонадёжного элемента китайской народности». По общему мнению, китайское правительство избрало Уссурийский и Амурский край как место ссылки. Сюда, на дальнюю окраину, тянулись люди, которых вела не только нужда, но и надежда на лёгкую добычу: «Золото, соболь и жень-шень были такими дарами природы, которые привлекли сюда не только бродячих китайцев, но даже и земледельцев …» И потому «Бродячие китайцы являются сюда для охоты, ловли трепанг и морской капусты, для тайной добычи золота и пр. Когда они приходят к нам и когда уходят в Китай – никто не знает». Живут китайцы в фанзах — деревянных строениях с решётчатыми окнами и дверями, верх которых заклеен бумагой, вымазанной жиром. Внутри вдоль стен тянутся низкие нары, под ними проходит труба от печки; на нарах лежат соломенныe рогожки, хорошо сплетённые и, должно быть, привычные к вечному дыму и жару. В центре фанзы устроен очаг, где греют воду и закуривают трубки. Всё это пространство дышит тяжёлым, спертым воздухом: «Дым и вонь преобладает в фанзе». Китайцами управляют старшины, представляющие местную китайскую администрацию, которая «мало стесняется присутствия местных русских властей». Алябьев приводит случай, свидетелем которого был Пржевальский. В одной из фанз шла карточная игра, «до которой китайцы большие охотники и случается, что богатый купец может в одну ночь проиграть всё своё состояние». Один из игроков, заподозрив другого в плутовстве, вонзил ему нож в сердце. Остальные не растерялись: убийцу связали и передали главному старшине. Тот, вместе с другими манзами, приговорил виновного к «закопанию живым в землю». И приговор был исполнен. Перед этим несчастного напоили водкой до беспамятства, словно хотели, чтобы ужас оказался тише, а жестокость — привычнее. И хотя русскими позже были приняты «кое-какие меры к тому, чтобы подобные вещи не повторялись… но китайцы и ныне держат себя относительно русских так, что можно заключить, что они убеждены, что главные хозяева края они, а не русские». Иным предстаёт корейское население — «вышедшие к нам вследствие бедности на родине, а частью – из-за притеснений». В словах Алябьева чувствуется куда больше сочувствия: «В отношении устройства жилища и трудолюбия в земледелии корейцы весьма близко походят на китайцев, отличаясь от них своими хорошими качествами в чистоте, опрятности и нравственных достоинствах. У них приятный тип лица, они не бреют бороды и носят волосы. Некоторые уже приняли христианскую веру и строят избы на русский манер». Корейцы преимущественно занимаются земледелием, и их труд ложится на землю ровно и терпеливо: они возделывают просо, ячмень, бобы, коноплю, картофель и кукурузу. Третью группу составляют орочи или тазы — «народ совершенно дикий, бродячие охотники, звероловы, проводящие жизнь в жалком берестяном шалаше вместе со своими животными… Живя всю жизнь в вони, дыму, смраде… орочи гораздо более похожи на диких зверей». Но даже в этой предельно суровой картине Алябьев замечает человеческую, почти трогательную деталь: и здесь женский пол не отказывается от красоты. «Дикарка, хоть и полуголая, ходит в украшениях: куче металлических браслетов и куче колец в ушах, носу и губах». А зимой некоторые орочи живут в китайских фанзах, а летом уходят на звериный промысел, чтобы расплатиться с долгами за водку и хлеб. «Последний элемент – гольды. Стоят одною ступенью выше орочей. Занятия - рыболовство и звероловство». О них Алябьев говорит уже почти мимоходом: «Я уже высказал кое-что о них и говорить более нет особенной надобности», — словно ранее сказанного ему достаточно, чтобы обозначить их место в общей картине края. И действительно, в его тексте гольды становятся не столько отдельным образом, сколько частью огромного живого пространства Уссурийской земли, где каждый народ занят своим делом, живёт своим укладом и существует на границе природы, труда и выживания. Завершается этот рассказ сухой, почти беспристрастной статистикой, за которой, однако, чувствуется всё то же дыхание далёкой окраины: «В уссурийском крае считается жителей: Русских – 6,318 душ, инородцев – 5,629 душ». Но за этой арифметикой проступает не просто число, а целый мир — разноликий, напряжённый, ещё не собранный в единое целое, будто сам Уссурийский край стоит на пороге своей истории. Информацию подготовила Наталья Хохлова, младший научный сотрудник Нерчинского краеведческого музея