ИЗ ФОНДА РЕДКОЙ КНИГИ. ЖУРНАЛ ...

ИЗ ФОНДА РЕДКОЙ КНИГИ. ЖУРНАЛ «ВСЕМИРНЫЙ ПУТЕШЕСТВЕННИК» РУССКИЕ В УССУРИЙСКОМ КРАЕ Во второй части знакомства с главами из книги Алябьева «Далёкая Россия» речь пойдёт об освоении Уссурийского края русскими. Перед нами открывается картина далёкой окраины империи — суровой, пёстрой, ещё неустроенной и вместе с тем уже втянутой в орбиту русской жизни. Сам Алябьев называет местное население военным, однако тут же уточняет: «между этим элементом живут отставные солдаты, русские купцы, китайцы и разные инородческие племена…. Войска служат, купцы русские и китайские торгуют, а инородцы охотятся и бьют зверей». В этой короткой фразе — весь разноликий, зыбкий и ещё не устоявшийся мир края. Солдаты, по государеву приказу заселившие и «устроившие» этот «дикий край», оказались поставлены не только к военной службе, но и к множеству самых разных дел. Они и ямщиками служат, и людей через реку переправляют на лодках, и телеграфную станцию сторожат; в церкви же тот же солдат становится и сторожем, и свечником, и дьячком. Но всё это — уже не их прежнее ремесло. От строевой выучки они, по замечанию автора, отвыкли, и потому им предстоит вновь «сделаться солдатами, возобновить специальное военное образование». «К казакам это не относится» — добавляет Алябьев, проводя важную грань между разными слоями русского населения края. Особое место в его описании занимают уссурийские казаки. Это самое многочисленное русское население на Уссури: «Уссурийские казаки растянуты по реке Уссури на 628 вёрст. На этом протяжении расположено 28 станиц, в которых считается 761 двор с 5310 душами обоего пола». Среди них — и переселенцы из Забайкалья, и обращённые в казаков штрафные нижние чины гарнизонных батальонов. И о тех, и о других Алябьев говорит без прикрас: штрафники «не отличались хорошей нравственностью, а казаки не могут служить образцами трудолюбия и сельского хозяйства». В этих словах звучит не столько осуждение, сколько тяжёлая правда о людях, вырванных из привычной среды и брошенных в необжитое пространство. С горькой иронией автор замечает, что из «привольного Забайкалья» «всякий хороший хозяин уходить в далёкую неведомую страну не желал и нанимал за себя казаков, у которых ни кола, ни двора, лентяев, ничего не делавших дома, живших за счёт общества и тяготивших его». Так раскрывается и внутреннее противоречие колонизации: край осваивается, но его новые жители не всегда оказываются готовы сделать его по-настоящему своим. Земли, занятые уссурийскими казаками, действительно хороши, но обработаны они по-прежнему очень грубо и примитивно. «Возделываются здесь рожь, гречиха, овёс, картофель, капуста и огурцы. Самым ничтожным количеством выращивается пшеница, лён и конопля. Обработка земли производится самым первобытным способом. Собранного хлеба хватает не на долго. Многие семьи уже с октября начинают продовольствоваться казённым хлебом.» И всё же было бы ошибкой судить по этому о бесплодии самой земли. Алябьев сразу же разрушает подобный вывод: «Но жестоко ошибётся тот, кто на основании этого вздумает сделать заключение о непроизводительности местной почвы. Рядом живущие китайцы извлекают из этой почвы огромные ресурсы. На русских полях „колос от колоса – не слышно бабьего голоса“, а китайские поля „можно принять за тщательно содержимый огород“. Не найдёшь ни одной травинки». Не лучше обстоит дело и со скотоводством. Скот здесь не получает доброго ухода, корм его беден, зимние запасы часто оказываются испорченными, а потому животные гибнут «весьма в большом числе». «Что же касается крытого помещения для скота, его здесь почти не имеют и скот страдает от стужи и зноя». И вновь Алябьев противопоставляет русскую неустроенность хозяйственной основательности соседей: «Манчжуры и китайцы же держат свой скот в тёмных крытых помещениях. Летом китайцы выгоняют скот на пастбища только вечером, когда насекомые исчезают, а казаки пасут с утра. Скот у казаков „слабосилен и до крайности тощ“». И сами поселения здесь будто несут на себе печать временности и неукоренённости. В станицах нет деревьев, избы ветхие, окна заклеены бумагой и берестой. Всё вокруг словно говорит о жизни в ожидании, о людях, не чувствующих почвы под ногами. Казаки живут здесь с надеждой, что ещё не всё окончено и что не сегодня-завтра их отпустят в Забайкалье, ведь прибыли они на Уссури «не добровольно, а по вызову правительства». И потому особенно горько звучат слова Алябьева: «Задавшись раз нелепою идеею и в течение более чем десяти лет, не видя ея осуществления, казаки, тем не менее, продолжают жить из дня в день, подобно евреям, ожидающим Мессию». Информацию подготовила Наталья Хохлова, младший научный сотрудник Нерчинского краеведческого музея

Пост опубликован: 12.08.2026 02:00:00
Количество просмотров: 73

Министерство культуры
Противодействие коррупции
Выбор культурной столицы